Putin’s Double Genocide Двойной геноцид Путина

While Putin wages his war of destruction abroad, he is simultaneously consuming his own people—and not randomly. The Kremlin directs the machinery of war with cold precision that spares the ethnic Russian heartland of Moscow and St. Petersburg while systematically destroying those it has always regarded as expendable: its ethnic minorities, its sick, its disabled, and its imprisoned.

Пока Путин ведёт войну за рубежом, он одновременно пожирает собственный народ—и не случайным образом. Кремль направляет военную машину с холодной точностью, щадя Москву и Санкт-Петербург, систематически уничтожая тех, кого всегда считал расходным материалом: этнические меньшинства, больных, инвалидов и заключённых.

The scale of what is happening inside Russia’s own borders is so severe that serious scholars and advocacy organisations are now using the language of genocide—not merely atrocity, not merely injustice, but the deliberate destruction of peoples.

Масштаб происходящего внутри российских границ настолько велик, что серьёзные исследователи уже прибегают к понятию геноцида—не просто зверства, но целенаправленного уничтожения народов.

The numbers tell the story with brutal clarity. Buryatia—a republic of fewer than one million people in Russia’s Far East—has suffered 252 combat deaths per 100,000 residents since February 2022. Moscow, a city of 13 million, has lost just 9.2 soldiers per 100,000. That means a young man from Buryatia is approximately 27 times more likely to die in Putin’s war than a young man from Moscow.

Цифры говорят об этом с жестокой ясностью. Бурятия понесла 252 боевые потери на 100 000 жителей с февраля 2022 года. Москва потеряла лишь 9,2 солдата на 100 000. Молодой человек из Бурятии примерно в 27 раз более вероятно погибнет на путинской войне, чем молодой москвич.

This is not a coincidence of geography or economics. It is policy. By disproportionately conscripting from Russia’s ethnic periphery, the Kremlin minimises political unrest in the cities that matter to it, while quietly destroying communities that do not. Researchers have described the resulting pattern as a “racialised conscription system.”

Это не совпадение географии или экономики. Это политика. Непропорционально набирая призывников с этнической периферии, Кремль минимизирует нестабильность в важных для него городах, тихо уничтожая остальных. Исследователи описывают эту картину как «расовую систему призыва».

The Buryats, a Mongolic people native to southeastern Siberia, account for 1.16% of all identified Russian casualties despite comprising just 0.3% of Russia’s population. The Chukchi and other indigenous peoples of Russia’s Arctic region make up 0.09% of war casualties while their entire global population stands at barely 17,000 people. For communities this small, these losses are not tragic—they are existential.

Буряты—монгольский народ, коренной для юго-восточной Сибири—составляют 1,16% всех российских потерь при доле 0,3% в населении страны. Чукчи и другие коренные народы арктических регионов составляют 0,09% боевых потерь при численности всего около 17 000 человек. Для столь малочисленных общин эти потери экзистенциальны.

Maria Vyushkova, a Buryat scientist and co-founder of the Free Buryatia Foundation, has put it plainly: “This is a terrible tragedy that no one is talking about. In one generation, these nations will simply disappear.”

Мария Вьюшкова, бурятский учёный и сооснователь Фонда свободной Бурятии, выразила это прямо: «Это страшная трагедия, о которой никто не говорит. За одно поколение эти народы просто исчезнут».

These are not merely remote, impoverished Russians. Many of these peoples were absorbed into the Russian Empire and later the Soviet Union by conquest. They had—and in some cases still have—their own languages, religions, traditions, and national identities. The Buryats are Mongolian in culture and heritage. The Tuvans have historical connections to Central Asia and Tibet. The Nenets, Yakuts, and dozens of other indigenous Arctic groups are among the world’s oldest surviving peoples.

Это не просто отдалённые, обнищавшие русские. Многие из этих народов были поглощены Российской империей и Советским Союзом в результате завоеваний. У них были—а в ряде случаев ещё есть—собственные языки, религии, традиции и национальные идентичности. Буряты принадлежат к монгольской культуре. Тувинцы имеют исторические связи с Центральной Азией и Тибетом. Ненцы, якуты и десятки других коренных арктических групп—одни из древнейших выживших народов мира.

As Russia’s losses have mounted—British military intelligence estimated more than 1.1 million Russian casualties by 2025, including 332,000 in that year alone—the Kremlin has reached further into the margins of its own society. Ukrainian intelligence documented at least five cases of men with severe mental disabilities pressed into frontline combat. Among them: Semyon Karmanov, 27, declared intellectually disabled as a child, reclassified as fit by a prison medical commission, deployed, and killed. A Ukrainian officer described the Kremlin’s logic: “Every soldier is a tool to acquire land or die trying. The Kremlin doesn’t view its infantry as humans but chattels.”

По мере роста потерь—британская разведка оценивала их в более чем 1,1 миллиона к 2025 году—Кремль тянулся всё дальше на задворки собственного общества. Украинская разведка задокументировала не менее пяти случаев отправки на передовую мужчин с тяжёлыми умственными нарушениями. Среди них—Семён Карманов, 27 лет, признанный умственно отсталым в детстве, переклассифицированный тюремной медкомиссией, отправленный на фронт и убитый. Украинский офицер описал логику Кремля: «Каждый солдат—инструмент для захвата земли. Кремль рассматривает пехоту не как людей, а как имущество».

To understand what is happening, it helps to remember what Russia actually is. The Russian Federation is not a nation-state. It is the remnant of an empire built through centuries of conquest—by the Tsars across Siberia and Central Asia, then perpetuated by the Soviets. Within its borders live an estimated 190 ethnic minorities. Dozens of these peoples were not willing members of a civic union. They were conquered, colonised, and absorbed.

Чтобы понять происходящее, полезно вспомнить, чем Россия на самом деле является. Российская Федерация—это не национальное государство. Это остаток империи, созданной веками завоеваний—царями через Сибирь и Центральную Азию, затем увековеченной советской властью. В её границах проживает около 190 этнических меньшинств. Десятки из этих народов были завоёваны, колонизированы и поглощены.

For generations, their languages were suppressed, their political autonomy circumscribed, and their economic resources extracted. A 2018 Russian federal law stripped schools in ethnic republics of the requirement to teach local languages. Activists who campaign for minority rights face charges of extremism, separatism, and terrorism.

Поколениями их языки подавлялись, политическая автономия ограничивалась, экономические ресурсы выкачивались. Федеральный закон 2018 года лишил школы этнических республик обязательного преподавания местных языков. Активисты, отстаивающие права меньшинств, сталкиваются с обвинениями в экстремизме и сепаратизме.

The formal legal threshold for genocide under the 1948 UN Convention requires proof of intent to destroy, in whole or in part, a national, ethnical, racial, or religious group. That threshold has already been reached, in the judgement of the ICC, the UN, and the Parliamentary Assembly of the Council of Europe, with respect to Ukraine.

Формальный правовой порог для признания геноцида по Конвенции ООН 1948 года требует доказательства намерения уничтожить полностью или частично национальную, этническую, расовую или религиозную группу. Этот порог, по оценке МУС, ООН и ПАСЕ, уже достигнут в отношении Украины.

Whether the systematic destruction of Russia’s own colonised minorities meets that same threshold remains a matter of ongoing legal analysis. But the building blocks are present: peoples with distinct national identities, conquered by empire, being conscripted at rates that threaten their demographic survival, while cultural institutions that sustain their identity are simultaneously dismantled.

Отвечает ли систематическое уничтожение собственных колонизированных меньшинств России тому же порогу—пока остаётся предметом правового анализа. Но предпосылки налицо: народы с самобытными идентичностями, завоёванные империей, призываются темпами, угрожающими их демографическому выживанию, тогда как культурные институты одновременно разрушаются.

What is already beyond reasonable doubt: Putin’s Russia is not a state at war with a neighbour. It is an empire engaged in multiple acts of destruction—against the people next door, and against the peoples within. The ethnic Russian elite of Moscow and St. Petersburg will endure this war largely intact. The Buryats, the Tuvans, the Nenets, the Kalmyks, the mentally ill, the imprisoned, and the poor may not.

То, что уже не вызывает разумных сомнений: Россия Путина—это не государство, воюющее с соседом. Это империя, вершащая акты уничтожения—против народа по ту сторону границы и против народов внутри. Этнически русская элита Москвы и Санкт-Петербурга переживёт эту войну практически нетронутой. Буряты, тувинцы, ненцы, калмыки, душевнобольные, заключённые и бедные—возможно, нет.

History will have to decide what to call that.

Истории придётся решать, как это называть.